Margot (midnight_birth) wrote in margot_quotes,
Margot
midnight_birth
margot_quotes

Казаки, Л. Н. Толстой. (The Cossacks by Leo Tolstoy).

73

Title: Казаки (The Cossacks).
Author: Л. Н. Толстой (Leo Tolstoy).
Genre: Fiction, literature, philosophical fiction, romance, psychology, war lit.
Country: Russia.
Language: Russian.
Publication Date: 1863.
Summary: Dmitri Olenin, a cultured Russian nobleman, is disenchanted with his privileged life in Russian society and joins the army as a cadet, in the hopes of escaping the superficiality of his daily life. On a quest to find "completeness," he naively hopes to find serenity among the "simple" people of the Caucasus. He falls in love with the young Maryanka, in spite of her fiancé Lukashka, and learns lessons about his own inner life, moral philosophy, the nature of reality, and the intricacies of human psychology and nature.

My rating: 8/10.


♥ — Мне и грустно, и рад я, что еду,— продолжал он. — Отчего грустно? Я не знаю.

И отъезжающий стал говорить об одном себе, не замечая того, что другим не было это так интересно, как ему. Человек никогда не бывает таким эгоистом, как в минуту душевного восторга. Ему кажется, что нет на свете в эту минуту ничего прекраснее и интереснее его самого.

"I am both sad and glad to go," he continued. "But why sad? I don't know."

And the departing man began to talk solely of himself, unaware that his interest in himself was not share by the others. A man is never so egotistical as at the height of his soul's ecstasy. It seems to him, at that moment, that there are no people in the world more beautiful and fascinating than himself.

♥ В восьмнадцать лет Оленин был так свободен, как только бывали свободны русские богатые молодые люди сороковых годов, с молодых лет оставшиеся без родителей. Для него не было никаких ни физических, ни моральных оков, он все мог сделать, и ничего ему нужно было, и ничто его не связывало. У него не было ни семьи, ни отечества, ни веры, ни нужды. Он ни во что не верил и ничего не признавал. Но, не признавая ничего, он не только не был мрачным, скучающим и резонирующим юношей, а, напротив, увлекался постоянно. Он решил, что любви нет, и всякий раз присутствие молодой и красивой женщины заставляло его замирать. Он давно знал, что почести и звание — вздор, но чувствовал невольно удовольствие, когда на бале подходил к нему князь Сергий и говорил ласковые речи. Но отдавался он всем своим увлечениям лишь настолько, насколько они не связывали его. Как только, отдавшись одному стремлению, он начинал чуять приближение труда и борьбы, мелочной борьбы с жизнию, он инстинктивно торопился оторваться от чувства или дела и восстановить свою свободу. Так он начинал светскую жизнь, службу, хозяйство, музыку, которой одно время думал посвятить себя, и даже любовь к женщинам, в которую он не верил. Он раздумывал над тем, куда положить всю эту силу молодости, только раз в жизни бывающую в человеке,— на искусство ли, на науку ли, на любовь ли к женщине, или на практическую деятельность,— не силу ума, сердца, образования, а тот неповторяющийся порыв, ту на один раз данную человеку власть сделать из себя все, что он хочет, я как ему кажется, и из всего мира все, что ему хочется. Правда, бывают люди, лишенные этого порыва, которые, сразу входя в жизнь, надевают на себя первый попавшийся хомут и честно работают в нем до конца жизни. Но Оленин слишком сильно сознавал в себе присутствие этого всемогущего бога молодости, эту способность превратиться в одно желание, в одну мысль, способность захотеть и сделать, способность броситься головой вниз в бездонную пропасть, не зная за что, не зная зачем. Он носил в себе это сознание, был горд им и, сам не зная этого, был счастлив им. Он любил до сих пор только себя одного и не мог не любить, потому что ждал от себя одного хорошего и не успел еще разочароваться в самом себе. Уезжая из Москвы, он находился в том счастливом, молодом настроении духа, когда, сознав прежние ошибки, юноша вдруг скажет себе, что все это было не то,— что все прежнее было случайно и незначительно, что он прежде не хотел жить хорошенько, но что теперь, с выездом его из Москвы, начинается новая жизнь, в которой уже не будет больше тех ошибок, не будет раскаяния, а наверное будет одно счастие.

Как всегда бывает в дальней дороге, на первых двух-трех станциях воображение остается в том месте, откуда едешь, и потом вдруг, с первым утром, встреченным в дороге, переносится к цели путешествия и там уже строит замки будущего.

At eighteen, he was free as only a wealthy young Russian in the 'forties, who had lost his parents at an early age, could be. Neither physical nor moral fetters of any kind existed for him; he could do as he pleased, lacking nothing and bound by nothing. He had no family, no country, no religion, no wants. He believed in nothing and accepted nothing. But though he acknowledged no belief he was not a morose, blasé, argumentative youth: on the contrary, he continually allowed himself to be carried away. He had decided there was no such thing as love, yet his heart missed a beat whenever he found himself in the presence of a young and attractive woman. He had long regarded honours and rank as mere dross, yet he could not help feeling gratified if at a ball Prince Sergey came up and spoke to him affably. However, he would surrender to his enthusiasms only in so far as they did not commit him to anything. As soon as he began to suspect that some impulse to which he had yielded might involve him in exertion or strife - even in one of the petty conflicts of everyday life - he instinctively hastened to extricate himself from the interest or activity, and regain his freedom. In this way he had toyed with society life, the Civil Service, farming, music - to which at one time he had thought of devoting himself - and with love, in which he did not believe. He meditated on the use to which he should put all the energy of youth which comes to a man only once in life. Should he devote this power, which is not the strength of intellect or heart or education, but an urge which once spent can never return, the power given to a man once only to make himself, or even - so it seems to him at the time - the universe into anything he wishes: should he devote it to art, to science, to love, or to practical activities. True, there are people who never have this urge: at the outset of life they place their necks under the first yoke that offers itself, and soberly toil away in it to the end of their days. But Olenin was too acutely conscious of the presence within himself of that all-powerful god of Youth, of his capacity to be entirely transformed into an aspiration or an idea, the capacity to will and to do, the capacity to hurl himself headlong into a bottomless pit without knowing the why or wherefore. He carried this consciousness within himself with pride and, unknowingly, was happy in it. Up to this time he had loved only himself, and could not help it, for he expected nothing but good of himself and had not yet had time for disillusion. He was leaving Moscow in that happy youthful state of mind in which a young man, which recognizing mistakes, suddenly confesses to himself that he has not been on the right track but that all that has gone before was accidental and unimportant. Till then he had not really tried to live properly, but now, with his departure from Moscow, a new life was beginning, in which there would be no more mistakes, no more remorse and, of course, nothing but happiness.

It is always the case on a long journey that during the initial stages the imagination lingers behind on the place one has left, but with the first morning on the road it leaps forward to the end of the journey, and there begins building castles in the air.

♥ На быстром движении тройки по ровной дороге горы, казалось, бежали по горизонту, блестя на восходящем солнце своими розоватыми вершинами. Сначала горы только удивили Оленина, потом обрадовали; но потом, больше и больше вглядываясь в эту, не из других черных гор, но прямо из степи вырастающую и убегающую цепь снеговых гор, он мало-помалу начал вникать в эту красоту и почувствовал горы. С этой минуты все, что только он видел, все, что он думал, все, что он чувствовал, получало для него новый, строго величавый характер гор. Все московские воспоминания, стыд и раскаяние, все пошлые мечты о Кавказе, все исчезли и не возвращались более. «Теперь началось»,— как будто сказал ему какой-то торжественный голос. И дорога, и вдали видневшаяся черта Терека, и станицы, и народ — все это ему казалось теперь уже не шуткой. Взглянет на небо — и вспомнит горы. Взглянет на себя, на Ванюшу — и опять горы. Вот едут два казака верхом, и ружья в чехлах равномерно поматываются у них за спинами, и лошади их перемешиваются гнедыми и серыми ногами; а горы... За Тереком виден дым в ауле; а горы... Солнце всходит и блещет на виднеющемся из-за камыша Тереке; а горы... Из станицы едет арба, женщины ходят красивые, женщины молодые; а горы... Абреки рыскают в степи, и я еду, их не боюсь, у меня ружье, и сила, и молодость; а горы...

With the swift movement of the troika over the smooth road the mountains appeared to run along the horizon, their rose-coloured crests glittering in the light of the rising sun. At first Olenin only marvelled at the towering masses, then delighted in them; but later on, gazing more and more intently at that snow-peaked chain that seemed to rise not from other, black masses but straight out of the plain, and to glide away into the distance, he began gradually to take in their beauty and feel the mountains. From that moment whatever he saw, whatever he thought, whatever he felt, acquired a new character, sternly majestic, like the mountains. All his recollections of Moscow, his shame and repentance, all his trivial fantasies of the Caucasus - vanished never to return. A solemn voice seemed to say "It has begun." And the road, and the Terek, just then coming into sight, and the Cossack villages and the people no longer seemed unreal and not to be taken seriously. He looked at the sky and thought of the mountains. Two Cossacks rode by, their guns in their holsters swinging rhythmically behind their backs, the white and bay legs of their horses intermingling... and the mountains. Beyond the Terek smoke was rising from a Tartar hamlet... and the mountains. The sun has risen and glitters on the waters of the Terek now visible beyond the reeds... and the mountains. From the village comes a Tartar wagon, and women, young, beautiful women walk by... and the mountains. "Abreks canter about the steppe, and here am I, driving along, unafraid: I have a gun, and strength, and youth... and the mountains!"

♥ На женщину казак смотрит как на орудие своего благосостояния; девке только позволяет гулять, бабу же заставляет с молодости и до глубокой старости работать для себя и смотрит на женщину с восточным требованием покорности и труда. Вследствие такого взгляда женщина, усиленно развиваясь и физически и нравственно, хотя и покоряясь наружно, получает, как вообще на Востоке, без сравнения большее, чем на Западе, влияние и вес в домашнем быту. Удаление ее от общественной жизни и привычка к мужской тяжелой работе дают ей тем больший вес и силу в домашнем быту. Казак, который при посторонних считает неприличным ласково или праздно говорить с своею бабой, невольно чувствует ее превосходство, оставаясь с ней с глазу на глаз. Весь дом, все имущество, все хозяйство приобретено ею и держится только ее трудами и заботами. Хотя он и твердо убежден, что труд постыден для казака и приличен только работнику-ногайцу и женщине, он смутно чувствует, что все, чем он пользуется и называет своим, есть произведение этого труда и что во власти женщины, матери или жены, которую он считает своею холопкой, лишить его всего, чем он пользуется. Кроме того, постоянный мужской, тяжелый труд и заботы, переданные ей на руки, дали особенно самостоятельный, мужественный характер гребенской женщине и поразительно развили в ней физическую силу, здравый смысл, решительность и стойкость характера. Женщины большею частию и сильнее, и умнее, и развитее, и красивее казаков.

The Cossack looks upon a woman as an instrument for his well-being. As long as she is single she is allowed to enjoy life, but once married a wife must toil for her husband from her youth to the end of her days, and is expected to be as hard-working and submissive as an Oriental woman. In consequence the Cossack woman is powerfully developed both physically and morally, and though to all appearances in the subjection possesses - as is usually the case in the East - incomparably greater influence and weight in family affairs than her Western sister. Their exclusion from public life and inurement to heavy manual labour give the women all the more authority and importance at home. The Cossack, who in the company of strangers considers it improper to speak affectionately or without reason to his wife, is very conscious of her superiority when they are alone. His house and all his property - in fact, the entire homestead - have been acquired and are kept together solely by her diligence and care. Though he is obstinately convinced that work is degrading to a Cossack, and is a proper occupation only for a Nogay labourer or a woman, he is vaguely aware of the fact that all he enjoys and calls his own is the result of that toil, and that although he considers both wife and mother his slaves, it lies in the power of the women to deprive him of all that makes life agreeable. Added to this, constant hard manual work and the responsibilities entrusted to them have endowed the Greben women with a peculiarly independent, masculine outlook and developed in them physical strength, common sense, resolution and stability or character to a remarkable degree. The women are in most cases stronger, more intelligent, more developed and handsomer than the men.

♥ Ванюша не отвечал, а только, прищурив глаза, презрительно посмотрел вслед барину и покачал головой. Ванюша смотрел на Оленина только как на барина. Оленин смотрел на Ванюшу только как на слугу. И они оба очень удивились бы, ежели бы кто-нибудь сказал им, что они друзья. А они были друзья, сами того не зная. Ванюша был взят в дом одиннадцатилетним мальчиком, когда и Оленину было столько же. Когда Оленину было пятнадцать лет, он одно время занимался обучением Ванюши и выучил его читать по-французски, чем Ванюша премного гордился. И теперь Ванюша, в минуты хорошего расположения духа, отпускал французские слова и при этом всегда глупо смеялся.

Vanyusha made no reply but merely screwed up his eyes and, shaking his head, looked witheringly after his master. Vanyusha regarded Olenin as no more than his master. Olenin regarded Vanyusha as no more than his servant. They would have been greatly surprised had anyone told them they were friends. And yet they were friends, without either of them knowing it. Vanyusha had been taken into the house when he was a boy of eleven, and Olenin just about the same age. When Olenin was fifteen he gave Vanyusha lessons for a time and taught him to read French, of which Vanyusha was inordinately proud; and still, when he felt in particularly good spirits, he would come out with a French word or two, accompanying them with a foolish laugh.

♥ — Нынче уж и казаков таких нету. Глядеть скверно. От земли вот (Ерошка указал на аршин от земли), сапоги дурацкие наденет, все на них смотрит, только и радости. Иль пьян надуется; да и напьется не как человек, а так что-то. А я кто был? Я был Ерошка-вор; меня, мало по станицам,— в горах-то знали. Кунаки-князья приезжали. Я, бывало, со всеми кунак: татарин — татарин, армяшка — армяшка, солдат — солдат, офицер — офицер. Мне все равно, только бы пьяница был. Ты, говорит, очиститься должен от мира сообщенья: с солдатом не пей, с татарином не ешь.

— Кто это говорит? — спросил Оленин.

— А уставщики наши. А муллу или кадия татарского послушай. Он говорит: «Вы неверные, гяуры, зачем свинью едите!» Значит, всякий свой закон держит. А по-моему, все одно. Все бог сделал на радость человеку. Ни в чем греха нет. Хоть с зверя пример возьми. Он и в татарском камыше и в нашем живет. Куда придет, там и дом. Что бог дал, то и лопает. А наши говорят, что за это будем сковороды лизать. Я так думаю, что все одна фальшь,— прибавил он, помолчав.

— Что фальшь? — спросил Оленин.

— Да что уставщики говорят. У нас, отец мой, в Червленой, войсковой старшина — кунак мне был. Молодец был, как и я, такой же. Убили его в Чечнях. Так он говорил, что это все уставщики из своей головы выдумывают. Сдохнешь, говорит, трава вырастет на могилке, вот и все.

"There ain't no Cossacks like me nowadays. Fair makes me sick to set eyes on 'em. They're 'bout as tall as that" (Yeroshka held his hand two-and-a-half feet from the ground.) "They wears silly boots and keeps looking at 'em - that's all the joy they have in life. Or else they drink theirselves stupid - they don't drink like men but like I don't know what. But what was I? I were Yeroshka, the thief, famous not only in the villages, but in the mountains, too. Tartar princes used to come an' visit me, my friends they was. Tartar or Armenian, soldier or officer - 'twas all one to me. I didn't trouble so long as they knew how to drink. 'You should keep clear of the world,' they sez, 'and not drink with soldiers or eat with Tartars.'"

"Who says that?" asked Olenin.

"Why, our preachers do. But you listen to a Mullah or a Tartar Cadi, and he'll say, 'You unbelieving giaours, why do you eat pig?' Just goes to show as everyone has his own law. But I thinks 'tis all one. God created everything for the joy of man. There's no sin in any of it. Take a wild animal, for instance. It lives in the Tartar reeds or in ours. Wherever it happens to be, there's its home. Whatever God gives it to eat, so it eats. But out people sez we shall be made to lick red-hot frying-pans in hell for things like that. I reckon 'tis all humbug," he added after a pause.

"What's humbug?"

"Why, what the preachers say. We had a Cossack captain once who was a friend of mine. A fine fellow he was, just like me. He was killed in Checheny. Well he always said the preachers made it all up out of their own heads. 'When you die,' he used to say, 'gras'll grow up on your grave, and that be all.'"

♥ — Нынче весной так-то подошел табун важный, зачернелся. «Отцу и сыну...» — уж хотел стрелить. Как она фыркнет на своих на поросят: «Беда, мол, детки: человек сидит»,— и затрещали все прочь по кустам. Так так бы, кажется, зубом съел ее.

— Как же это свинья поросятам сказала, что человек сидит? — спросил Оленин.

— А ты как думал? Ты думал, он дурак, зверь-то? Нет, он умней человека, даром что свинья называется. Он все знает. Хоть то в пример возьми: человек по следу пройдет, не заметит, а свинья как наткнется на твой след, так сейчас отдует и прочь; значит, ум в ней есть, что ты свою вонь не чувствуешь, а она слышит. Да и то сказать: ты ее убить хочешь, а она по лесу живая гулять хочет. У тебя такой закон, а у нее такой закон. Она свинья, а все она не хуже тебя; такая же тварь божия. Эхма! Глуп человек, глуп, глуп человек! — повторил несколько раз старик и, опустив голову, задумался.

"This spring now I see something black in the distance and a fine litter comes along. 'To the Father and the Son...' and I was just about to fire when the sow sniffs and grunts to her piglets: 'Careful, children, there's a man here,' and off they scampered, crashing through the bushes. Vexatious it was, just when I'd almost got me teeth into her."

"How did the sow tell her gruntlings there was a man there?"

"No doubt of it. D'ye suppose the animal's a fool? No, he's wiser nor a man, even though he is called a pig. There ain't nothing he don't know. For instance: a man will come across your tracks and not notice, but a hog now turns and makes off at once: that shows there's sense in him, since he scents a man's smell and you don't. And there's this to be said too: you are out to kill the hog, but he wants to run about the wood alive. You have one law, and he has another. He's a hog but he's no worse nor you are - he's one of God's creatures same as you. Oh dear, 'tis man that's stupid - very, very stupid, he is!" The old fellow repeated this several times and then with drooping head sat thinking.

♥ Вслед за тем сам хорунжий, в новой черкеске с офицерскими погонами на плечах, в чищеных сапогах — редкость у казаков, — с улыбкой на лице, раскачиваясь, вошел в комнату и поздравил с приездом.

Хорунжий, Илья Васильевич, был казак образованный, побывавший в России, школьный учитель и, главное, благородный. Он хотел казаться благородным; но невольно под напущенным на себя уродливым лоском вертлявости, самоуверенности и безобразной речи чувствовался тот же дядя Ерошка. Это видно было и по его загорелому лицу, и по рукам, и по красноватому носу.

Immediately behind him the cornet himself entered in a new Circassian coat with an officer's stripes on the shoulders and polished boots - a quite exceptional thing among Cossacks. He swaggered into the room and with a smile offered his lodger the salutations of the day. The corner was an "educated" Cossack, who had been in Russia proper, was a school-teacher and, above all, was "well-born". He was anxious to appear "well-born" but one could not help feeling that beneath his grotesque pretence of polish, his uneasy self-assurance and his absurdly affected manner of speaking, he was just the same as old Gaffer Yeroshka. This was evident alike in his sub-burned face, his hands and his red nose.

♥ День был совершенно ясный, тихий, жаркий. Утренняя свежесть даже в лесу пересохла, и мириады комаров буквально облепляли лицо, спину и руки. Собака сделалась сивою из черной: спина ее вся была покрыта комарами. Черкеска, через которую они пропускали свои жалы, стала такою же. Оленин готов был бежать от комаров: ему уж казалось, что летом и жить нельзя в станице. Он уже шел домой; но, вспомнив, что живут же люди, решился вытерпеть и стал отдавать себя на съедение. И, странное дело, к полдню это ощущение стало ему даже приятно. Ему показалось даже, что ежели бы не было этой окружающей его со всех сторон комариной атмосферы, этого комариного теста, которое под рукой размазывалось по потному лицу, и этого беспокойного зуда по всему телу, то здешний лес потерял бы для него свой характер и свою прелесть. Эти мириады насекомых так шли к этой дикой, до безобразия богатой растительности, к этой бездне зверей и птиц, наполняющих лес, к этой темной зелени, к этому пахучему, жаркому воздуху, к этим канавкам мутной воды, везде просачивающейся из Терека и булькающей где-нибудь под нависшими листьями, что ему стало приятно именно то, что прежде казалось ужасным и нестерпимым. Обойдя то место, где вчера он нашел зверя, и ничего не встретив, он захотел отдохнуть. Солнце стояло прямо над лесом и беспрестанно, в отвес, доставало ему спину и голову, когда он выходил в поляну или дорогу. Семь тяжелых фазанов до боли оттягивали ему поясницу. Он отыскал вчерашние следы оленя, подобрался под куст в чащу, в то самое место, где вчера лежал олень, и улегся у его логова. Он осмотрел кругом себя темную зелень, осмотрел потное место, вчерашний помет, отпечаток коленей оленя, клочок чернозема, оторванный оленем, и свои вчерашние следы. Ему было прохладно, уютно; ни о чем он не думал, ничего не желал. И вдруг на него нашло такое странное чувство беспричинного счастия и любви ко всему, что он, по старой детской привычке, стал креститься и благодарить кого-то. Ему вдруг с особенною ясностью пришло в голову, что вот я, Дмитрий Оленин, такое особенное от всех существо, лежу теперь один, бог знает где, в том месте, где жил олень, старый олень, красивый, никогда, может быть, не видавший человека, и в таком месте, в котором никогда никто из людей не сидел и того не думал. «Сижу, а вокруг меня стоят молодые и старые деревья, и одно из них обвито плетями дикого винограда; около меня копошатся фазаны, выгоняя друг друга, и чуют, может быть, убитых братьев». Он пощупал своих фазанов, осмотрел их и отер теплоокровавленную руку о черкеску. «Чуют, может быть, чакалки и с недовольными лицами пробираются в другую сторону; около меня, пролетая между листьями, которые кажутся им огромными островами, стоят в воздухе и жужжат комары: один, два, три, четыре, сто, тысяча, миллион комаров, и все они что-нибудь и зачем-нибудь жужжат около меня, и каждый из них такой же особенный от всех Дмитрий Оленин, как и я сам». Ему ясно представилось, что думают и жужжат комары. «Сюда, сюда, ребята! Вот кого можно есть», — жужжат они и облепляют его. И ему ясно стало, что он нисколько не русский дворянин, член московского общества, друг и родня того-то и того-то, а просто такой же комар, или такой же фазан или олень, как те, которые живут теперь вокруг него. «Так же, как они, как дядя Ерошка, поживу, умру. И правду он говорит: только трава вырастет».

«Да что же, что трава вырастет? — думал он дальше. — Все надо жить, надо быть счастливым; потому что я только одного желаю — счастия. Все равно, что бы я ни был: такой же зверь, как и все, на котором трава вырастет, и больше ничего, или я рамка, в которой вставилась часть единого божества — все-таки надо жить наилучшим образом. Как же надо жить, чтобы быть счастливым, и отчего я не был счастлив прежде?» И он стал вспоминать свою прошедшую жизнь, и ему стало гадко на самого себя. Он сам представился себе таким требовательным эгоистом, тогда как, в сущности, ему для себя ничего не было нужно. И все он смотрел вокруг себя на просвечивающую зелень, на спускающееся солнце и ясное небо и чувствовал все себя таким же счастливым, как и прежде. «Отчего я счастлив и зачем я жил прежде? — подумал он. — Как я был требователен для себя, как придумывал и ничего "не сделал себе, кроме стыда и горя! А вот как мне ничего не нужно для счастия!» И вдруг ему как будто открылся новый свет. «Счастие — вот что, — сказал он себе, — счастие в том, чтобы жить для других. И это ясно. В человека вложена потребность счастия; стало быть, она законна. Удовлетворяя ее эгоистически, то есть отыскивая для себя богатства, славы, удобств жизни, любви, может случиться, что обстоятельства так сложатся, что невозможно будет удовлетворить этим желаниям. Следовательно, эти желания незаконны, а не потребность счастия незаконна. Какие же желания всегда могут быть удовлетворены, несмотря на внешние условия? Какие? Любовь, самоотвержение!» Он так обрадовался и взволновался, открыв эту, как ему показалось, новую истину, что вскочил и в нетерпении стал искать, для кого бы ему поскорее пожертвовать собой, кому бы сделать добро, кого бы любить. «Ведь ничего для себя не нужно, — все думал он, — отчего же не жить для других?» Он взял ружье и с намерением скорее вернуться домой, чтобы обдумать все это и найти случай сделать добро, вышел из чащи. Выбравшись на поляну, он оглянулся: солнца уже не было видно, за вершинами дерев становилось прохладнее, и местность показалась ему совершенно незнакома и непохожа на ту, которая окружала станицу. Все вдруг переменилось — и погода, и характер леса: небо заволакивало тучами, ветер шумел в вершинах дерев, кругом виднелись только камыш и перестоялый поломанный лес. Он стал кликать собаку, которая отбежала от него за каким-то зверем, и голос его отозвался ему пустынно. И вдруг ему стало страшно жутко. Он стал трусить. Пришли в голову абреки, убийства, про которые ему рассказывали, и он ждал: вот-вот выскочит из каждого куста чеченец, и ему придется защищать жизнь и умирать или трусить. Он вспомнил и о боге, и о будущей жизни так, как не вспоминал этого давно. А кругом была та же мрачная, строгая, дикая природа. «И стоит ли того, чтобы жить для себя, — думал он, — когда вот-вот умрешь, и умрешь, не сделав ничего доброго, и так, что никто не узнает».

It was a clear, soft, warm day. The morning dew had already dried even in the forest, and myriads of midges literally covered his face, his back and his arms. His dog had turned from black to grey, so thickly had they settled along its back, and it was the same with Olenin's coat, through which the insects stung him. Olenin was ready to take to his heels and run from the gnats, and was beginning to feel that life in this country in the summer was utterly impossible. He had turned for home when he bethought him that other people managed to endure and, deciding to continue, gave himself up to be devoured. And, strangely enough, by midday the sensation became almost pleasant. He even felt that without this mosquito-laden atmosphere around him, this taste of mingled insects and sweat which rolled up under his hand every time he wiped his perspiring face, without the intolerable itching of his whole body, the forest would lose its character and charm. These swarms of insects were so exactly suited to this monstrously lavish vegetation, to these multitudes of birds and beasts which felled the forest, to this dark foliage, the hot fragrant air, the tiny water-ways oozing through everywhere from the Teker and bubbling up under the overhanging leaves, that the very thing that at first seemed dreadful and unendurable he now began to enjoy. Going over the spot where they had come upon the stag the day before, and finding nothing, he felt inclined to take a rest. The sun was directly over the forest and its rays streamed perpendicularly down on his back and head whenever he came out into a clearing or on to a path. The seven heavy pheasants dragged painfully at his waist. Having found the traces of yesterday's stag, he crawled into the thicket and stretched himself out under a bush, in the actual spot where the stag had lain. He examined the dark foliage around him, the marks of sweat, the dry dung, the imprint of the animal's knees, the lump of black earth it had kicked up, and his own footprints of the day before. He felt cool and comfortable. He was not thinking about anything in particular, or wishing for anything. Suddenly there came over him such a strange feeling of overwhelming happiness and universal love that he began to cross himself as he did when a child, and murmur words of gratitude. With extraordinary clearness he started thinking: "Here am I, Dmitri Olenin, a being quite distinct from every other being, now lying all alone heaven knows where - where a stag lived, an old stag, a beautiful stag, who perhaps has never seen a man; in a place where no human being has ever been before, or thought these thoughts. Here I sit, with trees young and old around me, one of them festooned with wild vines; and pheasants soar in the air about me, chasing each other and perhaps scenting their dead brothers." He picked up his pheasants, examined them and wiped the warm blood off his hand on to his coat. "Maybe the jackals sniff the smell of blood, and retire with disappointed faces. Everywhere around me, flying in and out among the leaves, which must seem to them like vast islands, mosquitoes hang and buzz in the air: one, two, three, four, a hundred, a thousand, a million mosquitoes, all for some reason making their buzzing noise near me, and each one of them as distinct and separate a Dmitri Olenin as I am." Then he imagined he knew what the gnats were thinking and buzzing about. "Here, this way, lads! Here's something good to eat," they hum as they settle down upon him. And it was clear to him that he was not a Russian nobleman at all, a member of Moscow society, friend and relation of this person and that, but simply another mosquito or pheasant or stag like the mosquitoes, pheasants and stags having their haunts in the woods around him. "Just like them, just like old Yeroshka, I shall live my little life and then die. And as he quite truly said: Grass will grow over me, and that will be all.

"But even if the end is grass growing over me," his thoughts ran on, "still I must live, and be happy, because happiness is all I desire. It doesn't matter what I am - an animal like all the rest over which the grass will grow and that will be the end, or a particle of Divinity - I must still live in the best possible way. How, then, must I live so as to be happy, and have I not been happy hitherto?" And he began to review his past life, and to feel disgust with himself. He saw himself as terribly exacting and selfish, although in reality wanting for nothing. And while he looked at the green leaves with the light shining among them, at the sun coming low in the clear sky, happiness suffused him as before. "What makes me so happy and what did I live for until now?" he asked himself. "How exacting I have been for my own interests, how I worried and schemed, yet all I gained was shame and sorrow. And now I find I don't need anything to make me happy!" And suddenly it seemed as though a new world were revealed to him. "Now I know what happiness is," he said to himself. "Happiness lies in living for other people. And that's evident. The desire for happiness is innate in every human being: therefore it must be intended. Attempts to satisfy it selfishly - by pursuing wealth, fame, material well-being or love - may come to nothing, for circumstances may deny them. It follows, then, that it is these pursuits per se that are wrong: not the craving happiness. What then are the cravings that can always be satisfied, independently of external circumstances? What are they? Love for others, and self-sacrifice." He was so pleased and excited at this discovery, which seemed to him a new truth, that he sprang to his feet and began impatiently thinking to whom he could sacrifice himself, whom he could do good to, and love, immediately. "Since I need nothing for myself," he kept thinking, "why not devote my life to others?"

Olenin picked up his gun and made his way out of the thicket, intending to return home quickly and think all this out and find an opportunity of doing good. When he came out into the clearing he looked about him: the sun was no longer visible above the tops of the trees. It had grown cooler, and the place seemed strange and not at all like the environs of the village. Everything - the weather and the forest - had suddenly changed. The sky was wrapped in cloud, the wind rustled in the treetops, and all around he saw nothing but reeds and decaying, fallen trees. When he called to his dog which had run off hunting, his voice echoed hollow in the wilderness. And all at once he was seized with a terrible sense of dread. He began to feel frightened. He remembered the abreks and the murderous deeds he had been told about, and behind every bush imagined an abrek ready to leap out at him, and he would either have to die fighting for his life or prove himself a coward. Then he began to think of God and of a future life in a way he had not done for a long time. And all around him was the same nature, wild, sombre and menacing. "Anyhow is it worth while living for oneself," he pondered, "when at any moment one may die, and die without having done anything good, with nobody even knowing you're dead?"

♥ «Все пустяки, что я прежде думал: и любовь, и самоотвержение, и Лукашка. Одно есть счастие: кто счастлив, тот и прав»,— мелькнуло в голове Оленина, и с неожиданною для себя силой он схватил и поцеловал красавицу Марьянку в висок и щеку.

"All that about love and self-sacrifice, and Luka, that I've been inventing for myself - it's all nonsense," thought Olenin in a flash. "Happiness is the thing. The man who is happy is the man who is right." And with vigour which surprised even himself he grabbed the beautiful Marianka and kissed her on the temple and the cheek.

♥ Выйдет она на середину хаты, увидит его,— и глаза ее чуть заметно ласково улыбнутся, и ему станет весело и страшно.

Он ничего не искал, не желал от нее, а с каждым днем ее присутствие становилось для него все более и более необходимостию.

Walking into the middle of the room, she would catch sight of him, her eyes would light up with a faint, tender smile - and Olenin would feel happy and afraid.

He asked for nothing and expected nothing from her, but every day her presence became more necessary to him.

♥ «Много я передумал и много изменился в это последнее время,— писал Оленин,— и дошел до того, что написано в азбучке. Для того чтоб быть счастливым, надо одно — любить, и любить с самоотвержением, любить всех и все, раскидывать на все стороны паутину любви: кто попадется, того и брать.»

"Many things have I pondered lately, and much have I changed," wrote he, "only to come back to the copybook maxim: 'The one and only way to be happy is to love, to love with a self-denying love - love everybody and everything, spread a web of love on all sides, catching in it all who come near."
Tags: 1860s, 19th century - fiction, 3rd-person narrative, autobiographical fiction, bildungsroman, caucasian war (fiction), fiction, fiction based on real events, foreign lit, lev tolstoy, literature, my favourite books, philosophical fiction, romance, russian - fiction, translated, war lit, Русский
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments