Margot (midnight_birth) wrote in margot_quotes,
Margot
midnight_birth
margot_quotes

Nabokov's Quartet by Vladimir Nabokov.

s3750966

Title: Nabokov's Quartet.
Author: Vladimir Nabokov.
Genre: Literature, Russian, translated, short stories, romance, Fantastique, fantasy.
Country: Russia, U.S.
Language: English.
Publication Date: 1927, 1938, 1951 (this collection 1966).
Summary: The book collects 4 short stories (3 originally written in Russian, as indicated). Подлец (An Affair of Honour) (1927) is a story of a Russian émigré to Berlin Anton Petrovich, who returns home unexpectedly early from a business trip to discover that he is being cuckolded by his associate and immediately challenges him to a duel, forgetting that he is a coward. Лик (Lik) (1938) is a story about Lavrentiy Ivanovich Kruzhevnitsyn, a frail and hypersensitive émigré who, while scratching a living as an actor in a theatrical company, meets a distant relative Koldunov who bullied him as a schoolboy but has now sunk into a pitiful state of dejection and poverty. The Vane Sisters (1951) is a story of two professors and their respective affairs with the two Vane sisters that cause one of the them to meditate upon the possibility of intervention by ghosts with his reality. Посещение Mузея (The Visit to the Museum) (1938) is a story about a man trying to locate a Russian portrait in a French museum, and inexplicably ending up back in Russia, though not the Russia of his childhood, but the harsh environment of the Soviet rule. **Please note, there are no Russian stories in this collection. I had found and read the 3 stories originally written in Russian on-line, as I do not read Russian works in translation.

My rating: 9/10


♥ Проклятый день, в который Антон Петрович познакомился с Бергом, существовал только теоретически: память не прилепила к нему вовремя календарной наклейки, и теперь найти этот день было невозможно. Грубо говоря, случилось это прошлой зимой: Берг поднялся из небытия, поклонился и опустился опять,— но уже не в прежнее небытие, а в кресло.

The accursed day when Anton Petrovich made the acquaintance of Berg existed only in theory, for his memory had not affixed to it a date label at the time, and now it was impossible to identify that day. Broadly speaking, it happened last winter around Christmas, 1926. Berg arose out of nonbeing, bowed in greeting, and settled down again - but, instead of his previous nonbeing, this time into an armchair.

♥ "As far as German laws are concerned," said Gnushke, "If you kill him, they'll put you in jail for several years; if, on the other hand, you are killed, they won't bother you."

Насчет германских законов,— сказал Гнушке. — Если вы его убьете то вас посадят на несколько лет в тюрьму; если же вы будете убиты, то вас не тронут.

♥ Двадцать шагов, Антон Петрович, считая шаги, прошел от двери до окна. Одиннадцать. Он вставил монокль, прикинул на глаз расстояние: две такие, совсем небольшие комнаты. Ах, если б удалось сразу пальнуть, сразу повалить Берга. Но он же не умеет целиться. Промах неизбежен. Вот, скажем, разрезательный нож. Или нет, возьмем лучше это пресс-папье. Нужно его держать так и целиться. А может быть так, у самого лица, этак как будто лучше видно. И в это мгновенье, держа перед собой пресс-папье, изображавшее попугая, и поводя им туда-сюда, в это мгновенье Антон Петрович понял, что будет убит.

Twenty paces. Anton Petrovich went from door to window, counting the paces. Eleven. He inserted his monocle, and tried to estimate the distance. Two such rooms. Oh, if only he could manage to disable Berg at the first fire. But he did not know how to aim the thing. He was bound to miss. Here, this letter opener, for example. No, better take the paperweight. You are supposed to hold it like this and take aim. Or like this, perhaps, right up near your chin - it seems easier to do it this way. And at this instant, as he held before him the paperweight in the form of a parrot, pointing it this way and that, Anton Petrovich realized that he would be killed.

♥ Вообще же он был пессимист и, как всякий пессимист, человек до смешного не наблюдательный.

Actually he was a pessimist and, like all pessimists, a ridiculously unobservant man.

~~Подлец (An Affair of Honor).

♥ Есть пьеса "L'Abоme" (Бездна) известного французского писателя Suire. Она уже сошла со сцены, прямо в Малую Лету (т.е. в ту, которая обслуживает театр,— речка, кстати сказать, не столь безнадежная, как главная, с менее крепким раствором забвения, так что режиссерская удочка иное еще вылавливает спустя много лет). В этой пьесе, по существу идиотской, даже идеально идиотской, иначе говоря — идеально построенной на прочных условностях общепринятой драматургии, трактуется страстной путь пожилой женщины, доброй католички и землевладелицы, вдруг загоревшейся греховной страстью к молодому русскому, Igor,— Игорю, случайно попавшему к ней в усадьбу и полюбившему ее дочь Анжелику. Старый друг семьи,— волевая личность, угрюмый ханжа, ходко сбитый автором из мистики и похотливости, ревнует героиню к Игорю, которого она в свой черед ревнует к Анжелике,— словом, все весьма интересно, весьма жизненно, на каждой реплике штемпель серьезной фирмы, и уж, конечно, ни один толчок таланта не нарушает законного хода действия, нарастающего там, где ему полагается нарастать, и, где следует, прерванного лирической сценкой или бесстыдно пояснительным диалогом двух старых слуг.

Яблоко раздора — обычно плод скороспелый, кислый, его нужно варить; так и с молодым человеком пьесы: он бледноват; стараясь его подкрасить, автор и сделал его русским,— со всеми очевидными последствиями такого мошенничества. По авторскому оптимистическому замыслу, это — беглый русский аристократ, недавно усыновленный богатой старухой,— русской женой соседнего шатлена. В разгар ночной грозы Игорь стучится к нам в дом, входит к нам со стеком в руке; волнуясь, докладывает, что в имении его благодетельницы горит красный лес и что наш сосняк может тоже заняться. Нас это менее поражает, чем юношеский блеск ночного гостя, и мы склонны опуститься на пуф, задумчиво играя ожерельем, когда наш друг-ханжа замечает, что отблеск огня подчас бывает опаснее самого пожара. Завязка, что и говорить, крепкая, добротная: уже ясно, что русский станет тут завсегдатаем, и действительно: второй акт — это солнечный день и белые панталоны.

Судя по тексту пьесы, на первых порах, т.е. пока автору это не надоело, Игорь выражается не то чтобы неправильно, а с запинкой, вставляя изредка вопросец: "так кажется, у вас,— у французов, дескать,— говорится?" Но затем, когда автору уже не до того, ввиду бурного разлива драмы, всякая иностранная слабость речи отбрасывается, русский стихийно обретает богатый язык коренного француза, и только поближе к концу, во время передышки перед финальным раскатом, драматург вспоминает национальность Игоря, который посему мимоходом обращается к старику-слуге со словами: "J'étais trop jeune pour prendre par à la... comment dit-on... velika voïna... grande, grande guerre... Правда, надо автору отдать справедливость, что, кроме этого "velika voïna" и одного скромного "dosvidania", он не злоупотребляет знакомством с русским языком, довольствуясь указанием, что "славянская протяжность придает некоторую прелесть разговору Игоря".

There is a play of the nineteen-twenties, called L'Abime ("The Abyss"), by the well known French author Suire. It has already passed from the stage straight into the Lesser Lethe (the one, that is, that serves the theater - a stream, incidentally, not quite as hopeless as the main river, and containing a weaker solution of oblivion, so that angling producers may still fish something out many years later). This play - essentially idiotic, even ideally idiotic, or, putting it another way, ideally constructed on the solid convention of traditional dramaturgy - deals with the torments of a middle-aged, rich, and religious French lady suddenly inflamed by a sinful passion for a young Russian named Igor, who has turned up at her château and fallen in love with her daughter Angélique. An old friend of the family, a strong-willed, sullen bigot, conveniently knocked together by the author out of mysticism and lechery, is jealous of the heroine's interest in Igor, while she in turn is jealous of the of the latter's attention to Angélique, in a word, it is all very compelling and true to life, every speech bears the trade mark of a respectable tradition, and it goes without saying that there is not a single jolt of talent to disrupt the ordered course of action, swelling where it ought to swell, and interrupted when necessary by a lyric scene or a shamelessly explanatory dialogue between two old retainers.

The apple of discord is usually an early, sour fruit, and should be cooked. Thus the young man of the play threatens to be somewhat colorless, and it is in a vain attempt to touch him up a little that the author has made him a Russian, with all the obvious consequences of such trickery. According to Suire's optimistic intention, he is an émigré Russian aristocrat, recently adopted by an old lady, the Russian wife of a neighboring landowner. One night, at the height of a thunderstorm, Igor comes knocking at our door, enters, riding crop in hand, and announces in agitation that the pinewood is burning on his benefactress's estate, and that our pinery is also in danger. This affects us less strongly than the visitor's youthful glamour, and we are inclined to sink onto a hassock, toying pensively with out necklace, whereupon our bigot friend observes that the reflection of flames is at times more dangerous than the conflagration itself... A solid, high-quality plot, as you can see, for it is clear at once that the Russian will become a regular caller and, in fact, Act Two is all sunny weather and bright summer clothes.

Judging by the printed text of the play, Igor expresses himself (at least in the first scenes, before the author tires of this) not incorrectly but, as it were, a bit hesitantly, every so often interposing a questioning "I think that is how you say it in French?" Later, though, when the turbulent flow of the drama leaves the author no time for such trifles, all foreign peculiarities of speech are discarded and the young Russian spontaneously acquires the rich vocabulary of a native Frenchman; it is only toward the end, during the lull before the final burst of action, that the playwright remembers with a start the nationality of Igor, whereupon the latter casually addresses these words to the old manservant: "J'étais trop jeune pour prendre par à la... comment dit-on... velika voïna... grande, grande guerre..." In all fairness to the author, it is true that, except for the "velika voïna" and one modest "dosvidania," he does not abuse his acquaintance with the Russian language, contenting himself with the stage direction "Slavic singsong lends a certain charm to Igor's speech".

♥ ...а потому память о России, которая у людей пожилых, застрявших за границей собственной жизни, превращается либо в необыкновенно сильно развитый орган, работающий постоянно и своей секрецией возмещающий все исторические убытки, либо в раковую опухоль души, мешающую дышать, спать, общаться с беспечными иностранцами,— у него эта память оставалась в зачаточном виде, исчерпываясь туманными впечатлениями детства, вроде соснового запашка дачного новоселья или асимметричной снежинки на башлыке.

In elderly people stranded not only outside the border of their country but outside that of their own lives, nostalgia evolves into an extraordinary complex organ, which functions continuously, and its secretion compensates for all that has been lost; or else it becomes a fatal tumor on the soul that makes it painful to breathe, sleep, and associate with carefree foreigners. In Lik, this memory of Russia remained in the embryonic state, confined to misty childhood recollections, such as the resinous fragrance of the first spring day in the country, or the special shape of the snowflake on the wool of his hood.

♥ Одиночество, как положение, исправлению доступно, но как состояние, это — болезнь неизлечимая.

Loneliness as a situation can be corrected, but as a state of mind it is an incurable illness.

♥ Но хотя он вскоре остыл к возможным улучшениям, которые подсказывали ему и искусство, и самолюбие (две вещи, часто совпадающие), он по-прежнему с таинственным удовольствием выбегал на сцену, точно всякий раз ждал каких-то особых наград, никак, конечно, не связанных с привычными порциями обобщительных рукоплесканий. Эти награды не были и внутренним удовлетворением художника. Скорее они таились в каких-то необыкновенных щелях и складках, которые он угадывал в жизни самой пьесы, пускай банальной и бездарной до одури... но, как и всякая, живыми людьми разыгрываемая вещь, она добирала. Бог весть из чего, личную душу, часа два-три пыталась как-то жить, развивая свою теплоту и энергию, не состоявшие ни в какой зависимости от жалкого замысла автора, от посредственности актерских сил, а просыпавшиеся так, как просыпается жизнь в нагретой солнцем воде.

However, although he soon cooled to the possibility of improvements suggested to him by both art and vanity (two things that often coincide), he would hurry on-stage with unchanged, mysterious delight, as though, every time, he anticipated some special reward - in no way connected, of course, with the customary dose of neutral applause. Neither did this reward consist in the performer's inner satisfaction. Rather, it lurked in certain extraordinary furrows and folds that he discerned in the life of the play itself, banal and hopelessly pedestrian as it was, for, like any piece acted out by live people, it gained, God knows from whence, an individual soul, and attempted for a couple of hours to exist, to evolve its own heat and energy, bearing no relation to its author's pitiful conception or the mediocrity of the players, but awakening, as life awakes in water warmed by sunlight.

~~Лик (Lik).

♥ Cynthia had been on friendly terms with an eccentric librarian called Porlock who in the last years of his dusty life had been engaged in examining old books for miraculous misprints such as the substitution of "l" for the second "h" in the word "hither". Contrary to Cynthia, he cared nothing for the thrill of obscure predictions; all he sought was the freak itself, the chance that mimics choice, the flaw that looks like a flower; and Cynthia, a much more perverse amateur of mis-shapen or illicitly connected words, puns, logogriphs, and so on, had helped the poor crank to pursue a quest that in the light of the example she cited struck me as statistically insane.

♥ It has always amazed me - the capacity sociable week-end revellers have of finding almost at once, by a purely empiric but very precise method, a common denominator of drunkenness, to which everybody loyally sticks before descending all together, to the next level.

~~The Vane Sisters.
Tags: 1920s - fiction, 1930s - fiction, 1950s - fiction, 1st-person narrative, 20th century - fiction, 3rd-person narrative, american - fiction, fantasy, fiction, foreign lit, literature, my favourite books, romance, russian - fiction, short stories, suicide (fiction), translated, Русский
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments